August 29th, 2004

Полёт

Неожиданно из людской серой массы вычленилась некая абстрактность и заинтересованно остановилась. Не переставая глядеть на рассказчика, она опустилась в кресло в самом тёмном углу комнаты, куда не дотягивался дрожащий свет свечей...

... Они расстались. Нет, он не ушёл. Просто в один прекрасный день он понял, что больше не умеет летать, даже если бы и очень захотел: его мысли оказались слишком тяжелы и непомерным грузом проблем тянули к земле. Он больше не умел летать.
Она же знала то, чего не знал он: она жила и могла летать, пока это было нужно ему, пока её рассказы о полётах грели его светом пусть даже несбыточной сказки, пока он слушал её. Он слышал, как она, когда его мысли были особенно тяжелы, невидимая для других, являлась к нему бесплотной тенью и рассказывала о своих полётах. Сначала он не прислушивался к её глупым сказкам: доказать себе, что дважды два - четыре, для него было важнее.

Однажды ей удалось взлететь особенно высоко. Тогда, когда она хотела упасть с этой высоты. Это было выше облаков, там, откуда нити огоньков ночного города – их города – как паутинки, раззолочённые осенним солнцем бабьего лета, мерцали на белых кляксах новорожденного снега. Почему-то эти кляксы хотелось назвать ляпками. Она рассказывала про то, какое там небо: неестественно-голубой незаметно переходит в нежно-бирюзовый, чтобы внезапно стать золотисто-кремовым, с рваными хлопьями чёрных, вытянутых в тонкую неровную нить, облаков, чётко очерченных по извилистому контуру...
Внезапно он очнулся. Она давно уже перестала говорить, он видел сам эту безумную игру розово-багряно-оранжевого, в который превращался золотисто-кремовый по мере того, как солнце садилось за дальнее облако на горизонте. А где-то внизу, за серо-синей массой завтрашнего утреннего дождя с неподвижными тенями и бледно-белыми разводами-волнами, накатывающимися друг на друга, по блёсткам огней угадывалась земля...
И она была рядом. Крепко держа за руку, смотрела ему в глаза и ласково улыбалась.

А из самого тёмного угла доносились шорохи, как-будто там завозился, засопел зверёк. Зверёк-душа, живущий в самом дальнем углу.

Русский обед

В наших пасторалях солнечно и грустно. В воздухе пахнет летом и грозой, а меня тянет в спячку.
Были проездом гости из России, а у нас, как обычно, с утра надраили шампунем тротуары. Гости сильно ругались и спрашивали, кто у нас мэр города.
Люблю гостей, а русских – особенно. Им что и как ни поставь на стол – всё любо. С датчанами этот номер не пройдёт. Нет, они конечно, ничего такого не скажут, но потом вы уже от них не отвяжетесь. Вспомнилось мне в связи с этим, как я давала местным обед в лучших русских традициях..

Человек я провинциальный, для меня слово обед ассоциируется с первым, вторым, третьим. Кулинарка из меня тоже никакая, поэтому решила по-простому отделаться борщом на первое, пельменями и салатом "Барракуда" на второе и тортом "Шутка" (из зефира и фруктов) на десерт. Исходные данные тоже были получены – прийдут пять человек (вместе со мной).

Не буду рассказывать, подробностей окунания с головой в гастрономические тонкости. Скажем так, если накануне вечером варку бульона для борща совместить с ускоренным изучением датского (для поддержания беседы за столом на минимальном уровне), лепку пельменей с разговором с мамой по телефону, а на торт махнуть рукой и заменить его мороженым, то как раз к обеду и можно уложиться. Тем более, время было назначено красивое – пять часов вечера. Ну, это я в силу своей языковой тогда безграмотности перевела eftermiddagsretter (послеобеденные блюда – типа полдника) как поздний обед. Мда..

Не буду также описывать наши взаимные удивления при внезапном открытии разности менталитетов в культуре и количестве потребления пищи (я тот обед ещё неделю доедала), просто остановлюсь на одном ньюнансе: сервировке стола, вернее, на салфетках.

Последний штрих к сервированному в Дании по последнему писку этикета столу – это свечи и салфетки. Пока Бригида, которая помогала мне в преодолении европейских тонкостей неофициальным приёмов (спасибо ей, доброй душе) умчалась в свою машину за забытыми свечами, я решила проявить инициативу и оформить стол салфетками сама. Прекрасно помню, как они выглядели. В общепитовской столовой-кафе №5 (кафе – по вечерам, обеденный комплекс "на убой" – 1 руб.05коп.) их ставили в полупрозрачные рифлёные пластмассовые стаканчики пастельных тонов. Зубчики салфеток спирально выглядывали наполовину – это была столовая образцового быта. Стаканчика, по моим представлениям соответствующего общепринятым стандартам, не было. Поэтому, не долго думая, для этих нужд была использована сахарница (с высокими стенками). Что это была сахарница, я тоже узнала потом.

При беглом осмотре содержимого Бригидиных шкафчиков на предмет салфеток, обнаружилась стопка чего-то бумажного, приятного на ощупь и треугольной формы. Каждая салфетка почему-то была двойная. Меня это удивило, но не насторожило: телячьи буржуазные тонкости – подумала. Придав им в сахарнице классическую форму "зубчиками вверх", я успокоенно водрузила эту икебану в самый центр стола. И тут заходит Бригида со свечами и застывает в благовейном замешательстве на 3,5 секунды...

В целом, она молчала и не подавала вида о своих терзаниях минут десять, но вот-вот должны были прийти гости. Видимо, всё это время она пыталась поделикатнее сформулировать фразу: "Нафига, спрашиваецца, ты в сахарницу засунула фильтры для кофе, да ещё в центре стола?!" Но датчане – слишком деликатный народ, умницы, поэтому получилось следующее: "Ты уверена, что фильтры для кофе нам понадобятся до пельменей?"

А обед, да, получился.. гости с подозрением принялись за борщ, но вошли в раж, нахваливая, и уже не удивляясь цвету и консистенции "супа" ("суп" в датском представлении – есть нечто другое, но это уже другая история). Уверенно намазывали на хлеб салат и, погоняв вилкой и ножом по тарелке 3-4 пельменя, сыто отвалились.
На десерт был кофе с мороженым и неторопливая беседа за русское диссидентство, семью Романовых и восхищение Доктором Живаго. Да и вообще, они любили бывать у меня в гостях, пока мне это не надоело и я не перешла на датскую кухню.

"седые лилии забвения над неизвестностью растут..."



Дождями стынет майский нрав,
Каштанов бутафорские бутоны
Ещё цветут... Под царственные кроны
Слёз лепестки небрежно разбросав.

Дарю огню стихов метания
И междустрочье милого гламура,
За бесконечность – вечность ожидания
Журю беззлобно шалуна- Амура.

Спешат в немое невозврата
Красивых слов беззвучные потоки,
Крадучись лижет пламя строки,
Написанные мне когда-то.

Рисую вдохновеньем облака –
Они прообраз настроения,
Для них вся эта суета издалека –
Обманчивое заблуждение.

И пусть щемит до отупления –
Боль рано или поздно обретёт приют
Там, где "седые лилии забвения
Над неизвестностью растут..."